Из туфельки из трофейной пьет водку полковник Киров.
На стелечке на лимонной. Мамоне своей служа.
И залпом ее осушает! И слушает, опрокинув,
как след твой внутри сгорает. И кашляет: «Кха-роша!»

И сразу пространство цугом за дудкой его утробы
встает — от Перми двуперстной, где вспыхнул твой след, и — вниз,
к престольной, двенадцатиперстной Москве, где потух он, чтобы
в Крыму — чашку к чашке — сбагрить китайских шажков сервиз.

И гипсовый воздух множит с меня меловые маски —
срезай и клади в корзины, и станешь богатой ты.
И в невод идут почтовый для присказки иль страстки
клейменые писморыбы, чьи напрочь разорваны рты!

И спрашивает полковник, единственный мой поклонник:
пишу ли? И, словно гули воркуют во мгле угла,
отвечу ему: «А хули?! Живот не болит, полковник?»
И Золушкой он посмотрит, что свой башмачок нашла.

1994