Я на рассвете встану тихо из красного гроба —
креслица раскладного в нежной, чужой семье.
Буду искать посох — руку твою, зазноба,
и не найду. На что же теперь опираться мне?

И Аввакум-гордоусец, коему вера — опора,
Марковне рекший: «Идти нам до самыя смерти вдвоём»,
обмер, коль не взошла бы радуга разговора
после: «Добро, Петрович, ино ещё побредём!»

Рясу приму, но брошу свитер во тьму — не впору?!
Предал тебя твой посох? Пыль улеглась вдалеке?
Вот и ступай не на равных — дай Аввакуму фору,
холода сжав свинчатку в жалком своём кулаке.

Ну, а когда помыслит вдруг о потустороннем
та, что почтила крах твой кратким касаньем уст,
кем в этом кресле красном был ты легко похоронен,
пусть поминает. Гроб мой — милости просим! — пуст.

1987

О, приступ сирени! Твой привкус хорош,
как запах нагретых воздушных шаров.
Твои ослеплённые солнцем кроты
слежавшийся воздух врасплох перерыли,
лишь запах кирзы шибанёт в перерыве,
квадратный и блещущий до темноты.

Но до темноты и во тьме темноты
сирени синеющей роют кроты
кирзы марширующей запах квадратный.
У запахов звук есть, и форма, и цвет,
Свойсвой
Цой,Цвейг,
(Звук в цвет переходит и — в запах обратно).

Рембо начинает: «у» — это зелёный.
А я говорю, что зелёный — солёный,
что запах мятущейся влаги морской
стал «у» или чайкою с лапкой больной.

Где дух одуванчиков диких полян,
чьи стебли раздуты подземным домкратом,
мне видится толстый, гранёный стакан,
наполненный всклень молоком горьковатым!

А женщина песню так терпко поёт,
что ноздри её округляются с дрожью,
как будто бы песня не звук издаёт,
а запах — беспамятства и бездорожья,
и жизнь округляет до самых высот,
побитую гладом и мором, и ложью.